Сидит полковник, квасит. Заходит к нему лейтенант с докладом. Полковник:
— Да хрен с ним с докладом, садись, выпей лучше со мной. Тут у меня такая водка! Просто зашибись! Как попробуешь — будешь в полнейшем отпаде!
Наливает. Лейтенант выпивает. Полковник:
— Ну, как, разобрал вкус?
— Никак нет, товарищ полковник!
Полковник наливает еще стакан.
— Ну, а теперь?
— Никак нет, товарищ полковник!
Наливает в третий раз.
— Ну, а теперь, разобрал?!
— Никак нет, товарищ полковник. Но вот она меня, кажется, разбирает...

— Алло, это ФСБ?
— Да.
— Извините, мы тут с другом поспорили. Чем я занимался 16 июля 1998 года?

Российская армия, для быстрого решения проблем с качественным и бесперебойным питанием, применила инновационный подход по привлечению к службе бабушек вместо прапорщиков. Единственная проблема по боеспособности, как бы не перекормить солдатиков и куда девать кучу сэкономленных бабок?

Медкомиссия в военкомате. Очередь к хирургу. В кабинете врач
и несколько практиканток.
Вдруг врача зовут к телефону и он, уходя, оставляет вместо себя
одну из них.
Подходит один из очередников. Практикантка, покраснев:
— Опустите трусы.
Он опускает. Как только она дотрагивается до члена, тот встает.
Практикантка:
— Маша, принеси холодную мокрую тряпочку!..
И так несколько раз. Наконец парень не выдерживает:
— Слушайте, я сюда чего пришел: на медкомиссию или ваши мокрые
тряпки сушить?

Едут в одном купе солдат и женщина с ребёнком, ребёнок постоянно орёт. Женщина солдату:
— Вы-бы его напугали как-нибудь, что-бы не кричал...
Солдат:
— Цыц сопляк, а то мамку вы#бу!!!
Женщана:
— Ну, зачем-же так грубо, сказали бы — я тебя в мешок посажу...
Солдат:
— А нах#я он мне там нужен — чтобы все сухари обоср#л?!

Согласен, милицию уже давно следовало бы переименовать в полицию. А ФСБ,
следуя этой логике, должна называться Государственной тайной полицией,
сокращенно ГОСТАПО.

Офицеp спpашивает pядового:
— Почему сапоги не начищены?
— А это вас не касается.
— Что?!
Удаp по физиономии.
— Почему сапоги не начищены?
— Гуталина нет.
— А меня это не касается!
— Я же так сpазу и сказал.

Армейская тема:
* Не волнуйтесь, условия в столовых стали лучше, питаться солдаты будут
теперь только ложками.
* Эффективность гранаты равна пачке противозачаточных средств, 5-6
человек как будто и не рождалось.
* Отдавать честь солдат должен, только в позе, с рукой поднятой к голове.
* Солдата от жажды спасает вода во фляжке, а у вас там только воздух.
Вы, что, боитесь задохнуться.
* Строевая песня может быть и про любовь к девушке, но обязательно хором.
* Военный: — На гражданке половина молодежи с медицинским образованием,
сядут в подъезде, сами себе уколы делают.
* Высшее воинское звание то, кем мечтает стать каждый солдат. В России
это дембель.

Дело было на майские праздники 1984 года. Вспоминаете, да? Брежнева уже нет, Ельцин ещё только будет, над страной тем временем нависла угроза всесоюзной борьбы за трезвость, но народ, к счастью, этого ещё не знает и спит спокойно. Клуб туристов из подмосковного города М. собирается на валдайскую речку Мста — дрессировать новичков на тамошних порогах. Районная газета “За коммунизм” навязывает ребятам в компанию двух семнадцатилетних девчонок — меня и Лильку, будущих абитуриенток журфака МГУ. Мы должны сочинить что-нибудь “патриотическое о боях на Валдайской возвышенности” в номер к 9 мая, и нам даже выданы командировочные — рублей, что ли, по двадцать на нос… У председателя клуба Вити Д. хватает своих чайников и нет ни одного байдарочного фартука, но он зачем-то соглашается нас взять. Лилька не умеет плавать. Это интродукция.

Завязка — типичная. Ну, ехали поездом. Ну, тащили рюкзаки и железо до речки. Ну, собирали лодки. Ну, плыли. Всё это, в принципе, не важно — даже тот забавный факт, что, когда доплыли, наконец, до тех порогов, Лилькина лодка единственная из всех сподобилась, как это называют байдарочники, кильнуться (хотя боцманом специально был назначен самый надёжный ас Серёжа…) Лилю вытащили, лодку поймали, Серёжа сам доплыл… Перехожу, однако, ближе к делу.

Там такое место есть немножко ниже по течению (было тогда, во всяком случае) — очень удобное для стоянки, и все там останавливались на ночёвку. Дрова, правда, с собой везли — по причине отсутствия местного топлива. Народу собралось изрядно — не один наш клуб решил с толком использовать длинные первомайские выходные. Так что палатки пришлось ставить уже довольно далеко от воды. Помню, нас с Лилькой взялись опекать студенты небезызвестного Физтеха долгопрудненского — Оля и два Димы, туристы толковые и опытные. У них была на троих полутораместная палатка, но они ещё и нас приютили без особого труда — колышки только пониже сделали. Нас, девчонок, ребята в середину пристроили, сами по краям улеглись (холодновато ещё в начале мая-то). Палатка раздулась боками… Уснули все быстро и крепко.

Среди ночи просыпаюсь в кромешной темноте от того, что кто-то в самое ухо дурниной орёт: “А ОН ВСЁ ПОДГРЕБАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ПЕСНЮ РАСПЕВАЛ — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” Дуэтом орёт — на два голоса. Пытаюсь вскочить — спальник, ясное дело, не даёт. Потом соображаю, что я в палатке, причём в самой середине. В непосредственной близости от моих ушей — только Оля и Лиля. Молча лежат, не спят. И Димки оба ворочаются, заснуть пытаются. Что характерно, тоже молча. Или, вроде, ругаются сквозь зубы — но как-то невнятно: неловко им вслух при девчонках (84-й год же, золотые времена, говорю я вам…:-) А эти ненормальные снаружи всё не унимаются: “В ПОРОГ ИХ ЗАНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!! И ЛОДКУ УНЕСЛО — АЙ ЛЮЛИ, ОЙ ЛЮЛИ!!!” В общем, почти до рассвета проорали, благо, в мае, да ещё на Валдае, ночи короткие. Угомонились, наконец.

Утром, часов не то в шесть, не то в семь, просыпаюсь от шума на берегу. Продираю глаза, вылезаю на свет божий, вижу картину: у самой кромки воды наводят шухер два здоровенных верзилы в бушлатах и бескозырках. Выстроили по ранжиру всех, кто им на глаза попался на своё несчастье, и орут до боли знакомыми охрипшими голосами: “Товарищи бойцы!! Поздравляем вас с Международным днём солидарности трудящихся — праздником Первое Мая!! Пролетарии всех стран — соединяйтесь!! УР-РРА-А-АА!!!” Сонный народ подхватывает, даже с некоторым энтузиазмом: “Ура-а!” Верзилы — что бы вы думали — шмаляют вверх из настоящей ракетницы, пожимают всем руки, садятся в байдарку (она делает “буль” и оседает по верхний стрингер) и торжественно отчаливают. Оркестр, гудок, рукоплескания, букеты летят в воду, дамы промакивают слезинки батистовыми платочками…

Немного погодя часть нашей компании тоже отчалила: у Димок у двух зачёт, пропускать нельзя, а то к сессии не допустят. Оля без них, конечно, оставаться не захотела. Мы с Лилькой решили податься вместе с физтеховцами — у нас командировка, нам материал писать. И ещё, помню, присоединилась к нам одна семейная пара: муж в каком-то ящике почтовом работал, там режим строжайший, пять минут опоздания — объяснительную пиши… Благословил нас председатель Витя, а сам со второй половиной клуба остался учить молодняк пороги проходить.
И вот доплыли мы до какого-то города, где железнодорожная станция. Не помню сейчас, как называется, всё-таки давно дело было. Там надо на поезд садиться, чтобы в Москву. Приходим на вокзал (приползаем, вернее — рюкзаки же при нас, и железо это байдарочное), а там таких как мы — полный зал ожидания. И все нервные: на вечерний поезд московский билетов нет, а есть только на утро. Мужики начинают потихоньку психовать: им с утра кровь из носу надо быть в столице. И находят они неординарное инженерное решение: как только подъезжает поезд — штурмуют вагон, оккупируют тамбур, заваливают все двери рюкзаками и — уезжают, стараясь не слушать вопли проводницы. А мы остаёмся — четыре ещё не старые особы женского пола, и с нами две байдарки — казённые, между прочим, клубные. Да ещё свои рюкзаки. И денег только на билеты в общий вагон да на буханку чёрного хлеба и банку джема “Яблочно-рябиновый” осталось. Рябина красная, лесная, джем от неё горький…

Переночевали в зале ожидания на полу: кафельный был пол, жёлтый, как сейчас помню. Подходит утренний поезд, стоянка две минуты. Наш вагон — в другом конце состава. Мимо народ бежит с рюкзаками наперевес, все уехать хотят. А мы стоим возле своей горы барахла, растерялись совсем. Кто знает — тот знает, что такое байдарки “Таймень”, пусть и в разобранном виде. И вдруг…

Вот ради этого вдруг я всё это и пишу. Вдруг — откуда ни возьмись — два эти супостата окаянных, верзилы здоровенные, которые нам прошлую ночь спать не давали. Схватили каждый по две наши упаковки байдарочные и стоят нахально, озираются — что бы ещё такое ухватить. А байдарки клубные, казённые же…

До сих пор — столько лет прошло — а всё ещё стыдно. Вот, каюсь во всеуслышанье и публично: показалось мне на секунду, что сейчас смоются бугаи с нашими вещичками — и поминай как звали. И тут они орут на нас: “Ну что стоите — побежали!”

Добегаем до своего вагона, они запихивают наши вещи, запихивают нас, потом свои рюкзаки бросают, запрыгивают — на ходу уже… Полчаса потом завал в тамбуре растаскивали. Разбрелись по местам, перевели дух наконец.

Вагон плацкартный, билеты у всех без места — пристроились кто куда. Мы четверо, девочки-одуванчики, выбрали боковой столик. Достали банку с остатками джема этого горького, хлеба чёрного чуть меньше полбуханки на куски нарезали, сидим глотаем всухомятку, кипятка нету в вагоне. До дома ой как долго ещё… А супостаты наши, благодетели, напротив верхние полки заняли. “Ложимся, — говорят, — на грунт”. И легли: ноги в проходе на полметра торчат, что у одного, что у другого. Морды распухшие у обоих, красные, носы облупленные — на первом весеннем солнышке на воде в первую очередь носы сгорают. Лежат на локти опираются — один на левую руку, другой на правую, щёки по кулакам по пудовым как тесто стекают… Смотрят на нас сквозь опухшие веки, как мы вчерашним хлебом пытаемся не подавиться, и комментируют: “Да-а, бедно вы, пехота, живёте. То ли дело мы, моряки — у нас и сливки сгущенные, и сервелат финский, и “Саянчику” бутылочка найдётся…” Щёлкнули по кадыкам, подмигнули друг другу и в рюкзаки свои полезли. Сейчас как примут своего “Саянчику”, как пойдут переборки крушить — ой, мама…

А рюкзаки у них, кстати, были — это отдельная песня. Огромные — чуть ли не со своих хозяев ростом. Туда и байдарка разобранная помещалась (железо, наверное, у одного было, а шкура у другого), и всё остальное добро. Тяжеленные… Зато у каждого — только одно место багажа, хоть и явно негабаритный груз. Не потеряешь ничего, в спешке не забудешь… Удобно, что и говорить — тем, у кого духу хватит поднять.
И вот, значит, лезут они в эти свои великанские рюкзаки и достают… Банку сгущённых сливок, батон сервелата и бутылку газировки “Саяны”. И всё это нам сверху протягивают. А 84-й год на дворе, напоминаю в который раз. Заказы, талоны и нормы отпуска.

Вот не помню сейчас — сразу мы на это добро накинулись или всё-таки поломались сначала немножко для приличия… Если и ломались, то, наверное, не очень долго: есть дико хотелось. Навалились дружно, особо не заботясь о манерах… А они на нас сверху смотрят — один слева, другой справа, и такая в заплывших глазах нежность материнская… Картину Маковского помните — “Свидание”? В Третьяковке висела? В таком вот, примерно, ключе.

По дороге они нам ещё песню спели — про то, как “Из Одессы в Лиссабон пароход в сто тысяч тонн шёл волне наперерез и на риф залез…” Так гаркнули, что на переборку облокотиться было невозможно — вибрировала она до щекотки в бронхах. Проводница прибегала выяснять, что случилось. Весь народ, который после кафельного пола в зале ожидания отдыхал, перебудили. А песенка закольцованная, как сказка про Белого бычка. Не перестанем, говорят, пока все подпевать не начнут… Когда по третьему разу поехали — народ смирился, подхватывать стал потихоньку, а тут и Москва, Ленинградский вокзал…

Они ведь нас, обормоты сердобольные, ещё и до Ярославского вокзала дотащили и в электричку погрузили торжественно, ручкой помахали. И с тех пор благодетелей наших я не видела ни разу. И имён даже не знаю. Осталось только в памяти почему-то, что они, вроде бы, ленинградские были, не московские. Но опять же — столько лет прошло, не поручусь.

Вооот... Статью мы с Лилькой написали — омерзительную. Просто до сих пор стыдно вспомнить. Это сейчас я про войну понимаю кое-что — довелось взглянуть, было дело (никому не пожелаю). А тогда — “воды” налили про какой-то памятник, который в одной деревне случайно увидели, вот и весь патриотизм. Я псевдонимом подписалась, Лилька, правда, своей фамилией, ей не страшно было, она уже тогда замуж собиралась… Газета “За коммунизм” тоже довольно скоро сменила девичью фамилию и теперь называется... ээээээ... ну, допустим, "Лужки". Пишет, правда, всё так же и всё о том же…

Полжизни назад дело было, если разобраться, но морячков нет-нет, да и вспомню. Хоть бы спасибо им как следует сказать…

СПАСИБО!!!

Армия — школа жизни.

Однажды морозной зимой наш полк в полном составе выгнали на плац, построили, и мы хором полдня учили устав. "Обязанности солдата". Причину я узнал на следующий день от приятеля из штаба. Проверяющий спросил у командира полка "Обязанности командира полка", а тот только мычал.

Объяснительная старшего прапорщика:
Я, гвардии старший прапорщик спецназа Матвеев, по поводу опоздания на
службу могу пояснить следующее. Как всегда проснулся в 5.30, пробежал
кросс 10 километров, отжался 200 раз, подтянулся 100 раз, после чего
принял ледяной душ. Затем позавтракал, почистил ботинки, погладил
камуфляж, надел его, надел разгрузку, снарядил ее обоймами, гранатами,
взял пистолет, автомат, надел шлем, нанес на лицо боевую раскраску, надел
перчатки, перед уходом посмотрел в зеркало и... обосрался.

— Рядовой Петров, ваша специальность на гражданке? 

Солдат! Помни: когда ты спишь — противник не дремлет! Спи дольше и чаще — изматывай врага бессонницей!

Что общего у артиллеристов и саперов? И те и другие всегда набирают номер правильно, потому что сапер боится услышать фразу "Вы ошиблись", а артиллерист — "Вы не туда попали"

На экзамене в школе военных регулировщиков курсанту был задан вопрос, может ли он отличить военный грузовик от гражданского.
— Это очень просто, — ответил курсант. — На военном грузовике не бывает номерных знаков, а под ним обычно лежит несчастный гражданский пешеход.

Молодой человек поступает в институт. Сдает экзамен по математике. Ему надо нарисовать окружность. Он выходит к доске, берет мел и, не отрывая руки, рисует четкий круг.
— Как вам удалось без циркуля?
— Конечно, удастся, если в армии два года мясорубку крутить.

У капитана Морошкина был друг, подполковник с Военно-исторической кафедры по фамилии Калибров. Подполковник очень любил возиться в тактических ящиках с песком, где с помощью капитана декорировал сражения из нашего героического прошлого, а по ночам их переигрывал. Иногда они играли с Морошкиным друг против друга и капитан все время проигрывал. Зла за это на приятеля он не держал, но неприятный осадок оставался постоянно. Подполковник Калибров кстати, весьма не любил Кутузова. Он считал, что Бородинское сражение можно было выиграть и ни в коем случае, нельзя было оставлять Москву. И хотя как истинный представитель Советской Исторической Науки он свято верил в то, что история не может иметь сослагательных наклонений, Бородинскую битву подполковник переигрывал неоднократно, причем в чине фельдмаршала, ну и Наполеону там естественно каждый раз доставалась.
У Капитана тоже был свой исторический бзик. Он очень двойственно относился к Южанам времен Гражданской войны в США. То есть с одной стороны Конфедераты, это рабовладельцы и враги прогрессивного человечества, ну а с другой стороны они защищали свою землю, свои дома и вообще воевали против США — ныне потенциального противника, значит солдаты генерала Ли почти союзники. А уж после того, как в результате экскурсии в подвал-музей делегации африканских борцов за свободу, с ряда стендов пропало несколько фигурок, для Морошкина все стало ясно окончательно. По этому поводу капитан потихоньку стал готовить для миниатюры посвященной Геттисбергскому сражению, армию генерала Ли и естественно армию генерала Джорджа Мида тоже. А подполковник Калибров, снизойдя к просьбе старого приятеля, подкрепленной литром "ягодки" и банкой "копеечных" опят, назначил на вечер последней субботы месяца их персональную Битву при Геттисберге. Помогать капитану, естественно взялись мы с Акимом. Во первых нам было забавно и интересно, а ввиду того, что по ряду причин мы жили в общежитии Академии и не имели выхода в город, свободного времени у нас было предостаточно. Ну и во вторых мы искали любую возможность поддеть педанта подполковника, достававшего нас на занятиях своим догматизмом. Подполковник Калибров кстати, был вдобавок официальным куратором подвала-музея, по военно-исторической части.
Итак мы с головой погрузились в процесс. Готовя перенос плашек с подразделениями конфедератов и их визави в тактический ящик, мы бурно обсуждали нюансы решающей битвы Севера и Юга, и Аким бросив взгляд на стенд с боем бывших махновских тачанок с белой конницей, сказал с сожалением в голосе:
— Вот бы под Семетри Ридж сотню тачанок, и кранты тогда генералу Ханту. -
Капитан Морошкин вскинулся было, но как то сразу привял обратно:
— Так пулеметов еще не было, — уныло сказал он и тут в разговор вступил я:
— Во первых картечница Гатлинга была запатентована в ноябре 1862, во вторых бельгийский фабрикант Монтиньи создал митральезу(пулемёт "Максим") в 1851 году, так что при инициативном человеке и должном финансировании, сделать сотню другую митральез к июлю 1863 года вполне реально.
— А на что их устанавливать? — С надеждой спросил капитан Морошкин и получил вальяжный ответ от Акима:
— Так товарищ капитан, была такая веселая тележка под легкомысленным названием "вагонет", подрессоренная, восьмиместная и уж на Юге ее прообразы наверняка применялись, ставим туда митральезу и зольдатен фойер!
Две колонны по сто тачанок, это 200 стволов по 13 мм, они дадут 200 выстрелов в минуту, то есть сорок тысяч пулек по проклятым аболиционистам каждые шестьдесят секунд.
— Так у Ханта там на хребте двести орудий, они раздолбают повозки из далека, — борясь с надеждой, произнес Морошкин, но тут снова вступил я:
— А кто сказал, что к позициям противника надо подойти спереди?, — и насладившись восхищенными взглядами коллег, добавил:
— И вспомните, товарищи офицеры, как Махно взял Екатеринослав. Сотни телег с капустой приехавшие на рынок, оказались тачанками. Так кто нам мешает накрыть "вагонеты" парусиной и притвориться обозными фургонами? А что бы было еще незаметнее, рядом с ездовыми посадим кафров. Ведь были среди черных рабов сторонники Юга?!

Немая сцена, как в Ревизоре, моментально сменилась бурным обсуждением будущей операции. Задачи было две: техническая и оперативная. Техническая касалась изготовления вагонетов-тачанок и производство моделей митральез-максимов, ну, а оперативная составляющая часть плана, имеющая ввиду реальное применение тачанок в сражении и в первую очередь приближение к тылам генералов Ханта и Ховарда, была уже в основном решена благодаря моему стратегическому гению. Пришлось конечно поломать голову над тем, как внедрить в войска подполковника (он командовал Северянами) левые обозы конфедератов, но решение нашлось простое и гениальное.
Ну а с техникой все сложилось более менее. У капитана были завалы заготовок для гужевого транспорта, а митральезы сделали из заготовок для пулеметов. На маскировочную парусину для фургонов, капитан не пожалел новую казенную простыню и в расчетное время айне и цвайне колонне имени Гера Гатлинга, были готовы к бою.

И вот наступил канун 1 июля 1863 года, вернее последней субботы этого месяца. Поле битвы было готово. Аким ассистировал капитану, а я (в качестве засланного казачка) товарищу подполковнику. Я согласно указаниям командующего, переставлял группы фигурок и ненавязчиво подтягивал две колонны обозных фургонов соответственно к Семетри Ридж и тылам Ховарда. И вот когда конфедераты генерала Пикетта пошли в свою смертельную атаку и подполковник Калибров уже готовился отдать приказ своей артиллерии смести мятежников, как капитан скомандовал срывающимся голосом:
— Митральезы вперед!!!
Аким гордо перешел на мою сторону стола, отодвинул меня в сторону величавым жестом и стал быстро снимать белые верха у фургонов. В тылу Северян хищно ощетинились десятки смертоносных стволов и артиллерия Ханта и подразделения Ховарда, были выведены из строя. Войска Южан перешли в атаку по всему фронту и генерал Ли победил.

На подполковника Калиброва было жалко смотреть. Уже час он метался кругом ящика с песком, ставшего полем его позора, но любые его атаки разбивались о железные аргументы противников. В конце концов, подполковник должен был согласиться, что и технически и оперативно, присутствие на поле боя данных подразделений, в данное время и с данным вооружением исторически и технологически возможно.

Забыл сказать, что по нашему настоянию, капитан предложил подполковнику сыграть этот бой на ящик коньяка. Мы обещали при этом, что если капитан проиграет, то оный ящик поставим мы. В общем наши победили ихних...

Занятия в артучилище. Офицер объясняет, что снаряд летит по крутой дуге.
— А если пушку набок положить снаряд залетит за угол? — спрашивает солдат.
Подумав офицер отвечает:
— Ясное дело. Но наш солдат из-за угла стрелять не станет

Люксембург начал вывод своего солдата из Ирака.

Многим этого не хватает.
Вторая половина 90-х. Страна в ахере. Ельцин бухает в Кремле, народ оху-ет от капитализма, граждане с еврейскими фамилиями (будущие олигархи) тихонько тырят охулиарды, на улицах братки и коммерсы. Я сопливый вчерашний школьник, вместе с несколькими десятками таких же дуриков иду получать верхнее образование. 100 рыл на факультете и ни одной женской особи (есть такие факультеты). Зато у нас есть военная кафедра. Факультет полный зоопарк гопники, нарки-травокуры, ботаны, итд. Это 90-е. Все ж охренеть крутые и понтовые. Среди этой массы выделяется неприметный тихий и замкнутый тип в очочках немного старше нас. Ботан-переросток подумали мы. Учимся 1-2-3-4 курс. К замкнутому типу привыкли. Он в пьянках, гулянках, разборках (с битьём физиономий) и прочих хулиганствах замечен не был. Учится отлично. На красный диплом идёт. На подколки и наезды не отвечает, на конфликты не идёт, просто скромно не обращает внимание. Ботан, что с него возьмёшь. Заканчивается 4 курс, и всё наше стадо надевает кирзовые сапоги, отбывает в армию на один месяц за лейтенантскими погонами (сборы типа, военная кафедра всё таки). Армия нас встретила недружелюбно. Офицеры матерным языком донесли всё, что думают о таких дебилах как мы. Смысл такой — вы все оху-шие курсанты, которым звёзды на погоны дают на халяву, а вот мы за них 5 лет в военном училище строем ходили и перловку жрали. Офицеры с каждым из нас общаются на ты и исключительно матом, тыкают во всякие наряды и дрочат всякими строевыми, беготнёй слониками (с противогазами) и тд. И тут наша серая масса стала подмечать, что нашего ботана-переростка в очочках в наряды не ставят, освобождают от всего и вся, офицеры общаются исключительно на Вы и исключительно интеллигентным языком. Что за Х? — подумали мы. Сначало было удивление, потом, недовольство, потом ропот. В конце концов комбату было высказано — Что за Х? Комбат по привычке послал нас на Х и дал 2 часа строевой. Правда потом, когда настроение у него улучшилось он рассказал нам про нашего ботана то, что написано в его личном деле, чего мы за 4 года учёбы с ним не знали. Рядовой хххх в новогоднюю ночь 1995 в составе подразделения ххх штурмовал город Грозный на территории Чеченской республики, был ранен, был награждён... И мы пошли на Х